Худадов Николай Александрович

24.10.2017

Худадов Николай Александрович

27 декабря 2014 года не стало Николая Алек­сандровича Худадова, выдающегося учёного и прекрасного человека. Мне очень жаль, что встретиться с ним довелось лишь несколько раз, и одновременно я благодарен судьбе, что был зна­ком, пусть и не так долго, с этим за­мечательным че­ловеком.

Прошлым ле­том я впервые перешагнул по­рог Худадовской квартиры, чтобы поздравить её хозяина с 95-ле- тием. Пришёл я не один, а с ветераном бок­са Владимиром Афанасьевичем Сизёновым, пре­красно знающим и бесконечно ува­жающим Худадо­ва. С первых минут нашего зна­комства я почув­ствовал исходившие от Николая Александровича доброжелательность, начитанность и вместе с тем простоту в общении. Подробно останавливаться на той встрече не буду, о ней уже говорилось в первом номере журнала, а также вкратце сообщались био­графические данные Худадова. Добавлю лишь, что, несмотря на его более чем солидный возраст, я все­рьёз рассчитывал на его консультации по истории развития московского бокса. Прекрасно сохранив­шаяся память позволяла ему делать это. К тому же у него был большой архив фотографий на боксёр­скую тему. Надо сказать, что Худадов с удоволь­ствием помогал нашему журналу, живо интересо­вался боксёрскими новостями и очень переживал, если что-то шло в мире бокса не так.

Я не воспринимал Николая Александровича как очень старого, вызывающего сочувствие че­ловека. Для него были характерны острый, ясный ум и желание быть полезным, что было удивитель­ным для его-то возраста. Он так много помогал мне в подборе тем для выпуска последующих номеров журнала, что я даже собирался включить его в со­став редакционного совета. Худадов не возражал.

Как-то восхищаясь его энергией и познания­ми в области бокса, я заметил: «Николай Алек­, уверен, что вы, а вместе с вами и все любители российского бокса, торжественно отме­тят ваш столетний юбилей, а журнал «Московский бокс» достойно осветит это событие на своих стра­ницах». В ответ Худадов лишь улыбнулся и пред­ложил пройти на кухню, чтобы выпить по стоп­ке сорокогра­дусной. Замечу, что на здоровье он не жаловал­ся, и если бы не больные ноги, из-за которых ему пришлось сесть в кресло-коляску, Николай Александрович вполне мог бы считаться здо­ровым челове­ком. Во всяком случае, сердце у него, как ут­верждают врачи, было в полном порядке. У него в планах было даже успешное лечение ног.

В правдивости поговорки «Человек предполага­ет, а Бог располагает», я лишний раз убедился, когда зашёл в гости к Худадову в один из осенних дней. Домработница, которая за ним ухаживала, почти шёпотом сообщила мне, что дела у Николая Алек­сандровича совсем плохи: есть уже не может, так как желудок не принимает, а с утра всё просил дать те­лефонные номера своих давно умерших родствен­ников, да и саму её называет Галей — именем своей жены, которой уже нет. Я прошёл в комнату к Худа­дову. Он всё так же, как и раньше, сидел в своём кресле-коляске, но на этот раз находился в каком-то полузабытьи. Меня сразу узнал и протянул для при­ветствия руку, но общаться с ним было уже тягостно. «Что-то у меня не то с головой стало», — тихо, как бы извиняясь, произнёс Николай Александрович, показывая на свою голову. Стало совершенно ясно, что всё, это конец. Ресурс жизненных сил себя пол­ностью исчерпал. Завершена долгая, яркая, плодот­ворная, отданная науке и боксу жизнь.

Через несколько дней Николая Александрови­ча Худадова не стало... Светлая ему память.

Автор: С. Коненкин

Валентин Лавров

В поздний вечерний час, когда всё затиха­ет и отходит к блаженному сну, я порой думаю: «Будь жив Николай Александрович, сейчас мы продолжили бы наши «Устные мемуары»!

Что это такое? Ниже я объяс­ню. А пока скажу: для меня Худадов был совершенно удивительным и невероятным человеком!

Во-первых, нас постоянно сво­дила жизнь. Началось с моего рож­дения. Коля Худадов появился на этом прекрасном свете на шест­надцать лет прежде меня, и посте­пенно выяснилось, что мы соседи.

Юный Коля жил в доме 4/6 по Но­вой Басманной. Его отец Александр Николаевич занимал крупный пост в НКПС — в Наркомате пу­тей сообщения.

А наркомом был Каганович. Для лучших, то есть высокопоставленных сотрудников ЖД и постро­или этот дом под №4/6 — громадный, с большим двором.

А я родился в доме №3-6 по Садовой Чер­ногрязской улице. Если по прямой, через двор, между нашими домами было не более пятиде­сяти шагов. Почти все так и поступали: кто из железнодорожного дома — через наш двор то­пали на Садовое кольцо, а мы через «ихний» — на Каланчёвку или на трамвайную остановку, на два маршрута — 37 и 39. Поскольку я носился по двору, Коля меня наверняка видел, и неодно­кратно. Но знакомства ещё не состоялось.

Пошли дальше. Здание НКПС примыкало к нашему дому по Садовой Черногрязской. Не­однократно я видел, как стражники распахивают громадные ворота, и туда на большой скорости с Садового кольца влетает правительственный ЗИС. На заднем сидении восседал могуществен­ный Каганович. Его портреты прибивали к пал­кам и таскали на демонстрациях. Даже метро вгорячах назвали именем Лазаря Моисеевича.

А рядом с ним, держа под мышкой портфель, сидел Павел Иванович Михайлов — помощник Кагановича, он же мой родной дядя, брат мамоч­ки Александры Ивановны. Дядя, стало быть, со­служивец Худадова-старшего — Александра Ни­колаевича. Естественно, они отлично знали друг друга.

Дядя дожил до 95 лет. Он говорил:

- Саша Худадов? Помню отлично! Толковый работник был. — И добавлял. — Мы с ним вме­сте раза два выпивали. Согласитесь, это серьёз­ный признак дружбы.

В 1938 году произошло несчастье.

Худадов-младший мне рассказал:

-    У наркома Кагановича шло совещание. Го­рячо обсуждали очередность электрификации

железных дорог СССР. Отец резко возразил против мнения Каганови­ча. Возразил по делу. Лицо Кага­новича исказила гневная гримаса, возражений он не терпел. И в ту же ночь к нам пришли люди в сапогах и увели отца. Уже утром пришли другие люди, без сапог, но все наши вещи выбросили на улицу: «Кварти­ра № 176 служебная!» Соседи вдруг ослепли, перестали нас видеть, даже не здоровались, отворачива­ли морды, делая вид, что не заме­чают сидящих на узлах маму, меня и мою се­стренку.

Мы уже ре­шили, что ночь проведем под открытым небом, благо был июнь. К счастью, нас приютила одна еврейская семья, с которой мы были едва знакомы и которая жила в нашем доме. Отца мы больше не видели. Как водится, вскоре на десять лет по пресловутой 58-ой статье «за антисоветскую пропаганду» посадили и маму. Мы узнали, почем фунт лиха: голод, холод, на хорошую работу не устроить­ся — «дети врагов народа». Думали, что и нас посадят. Чудом это не произошло. Мама вышла из концлагеря в середине пятидесятых годов: «За отсутствием состава преступления». Что касается отца, нам ничего не сообщили — когда расстреляли его и где захоронен.

(Маленькое отступление. Несколько лет на­зад я готовил материалы для своего историче­ского романа «Эшафот и деньги». Мне попался отчёт о расстреле и захоронении на «Комму­нарке» седьмого сентября 1938 года «врагов народа». Среди других жертв стояло имя Алек­сандра Николаевича Худадова. Копию я отдал Николаю Александровичу. Он был взволнован, но держал себя в руках. Супруга Галина Семе­новна плакала.)

Как-то я спросил его:

-     А чем вы занимались во время войны?

-    Был призван на военную службу. Возил сна­ряды на передний край. Однажды во время ча­совой стоянки побежал в ближайшую деревушку: купить сальца и самогонки. Купил. Тут начался вражеский налет. Я залег в чистом поле. Видел, как в наш эшелон угодили бомбы. Вагоны с бо­еприпасами разлетелись на мелкие щепки. По­гибли мои товарищи. Я чудом остался жив.

После «дембеля» мы с сестрой получили какую-то комнатушку на Верхней Красносельской.

Стоп! Ещё совпадение: я учился в школе №317, что на Верхней Красносельской, неда­леко от жилья Худадова. Впрочем, его сестра была известной переводчицей художественной литературы, и в начале пятидесятых годов они переехали в писательский дом на улице Черня­ховского.

С 1952 года наши судьбы опять шли парал­лельно: я стал заниматься боксом в «Локомо­тиве». Мои товарищи по рингу знают, что наш мир узок, все знают друг друга. Вот и я вскоре познакомился с симпатичным улыбающимся че­ловеком и тренером по боксу — Николаем Алек­сандровичем. В те годы иногда он был рефери, случалось и во время моих боев. И свою работу делал отлично!

Осенью пятьдесят четвертого года я пере­шёл в «Строитель», чей Дворец тяжелой атле­тики размещался на Цветном бульваре возле цирка. И здесь недолгое время тренировался у Худадова, пока тот не перешёл на кафедру бокса в ГЦОЛИФК.

Ну, а в 1957 году мы вновь встретились: я стал студентом института физкультуры, а Николай Александрович моим научным руководителем. Под его чутким руководством наша научная ра­бота по методике обучения боксёров заняла пер­вое место на Всесоюзном конкурсе. С той поры мы сдружились: вместе ходили париться в Сан-дуны, обедали в «Арагви» или «Национале». И всегда находились общие темы и интересы.

В те годы вместе с заведующим кафедрой бокса Константином Васильевичем Градополо­вым Худадов вел телевизионные репортажи бок­сёрских соревнований. Заслушаешься! Они, по­нятно, знали все тонкости бокса, и доходчиво, на прекрасном русском языке, комментировали бои.

Зато в последние годы Худадов с горечью го­ворил:

-   Сидит много лет человек у «плевательни­цы», то бишь, у микрофона. Вещает для миллио­нов зрителей. При этом ничегошеньки в боксе не смыслит. Сажает рядом боксёра, и вслед за ним вторит уже сказанное. Смешно! Он даже не знает азов. В боксе нет термина «корпус» (это жаргонное слово), правильно — «туловище». Порой не отли­чает понятие «замечание» от «предупреждения» и т.д. Бокс такой вид спорта, как, скажем, фигур­ное катание, который можно грамотно комменти­ровать, если сам хотя бы года три-четыре серьез­но занимался им. Отличным комментатором был бы Саша Лебзяк, но, видать, не приглашают.

Я соглашался:

-   Да, Александр остроумен, темпераментен! Каждый репортаж был бы праздником для теле­зрителей.

...Я упомянул об «Устных мемуарах». Нача­лось все лет двадцать назад. Уже отходя ко сну, мы созванивались, обсуждали события на ринге, вспоминали легендарных бойцов и рассказывали друг другу забавные истории, с нами приключив­шиеся. Читатель удивится, но эти «мемуары» дли­лись несколько лет, благо было что вспомнить!

Сколько забавных и поучительных историй я услыхал от этого прекрасного и умного чело­века! Скажем, о том, как Худадовы всей семьей отправились из Москвы в родной город Тбили­си. Читатель помнит, что Худадов-старший был большим начальником. По этой причине им вы­делили отдельный вагон.

Уже собрались отправляться с Курского вок­зала, как вдруг появились два человека с ромба­ми в петлицах и фуражках с кокардами:

-   Вас не затруднит, если в этом вагоне поедет женщина?

Поезд тронулся, пожилой грузинке отвели от­дельное купе. Но ей одной было скучно, и она всю дорогу провела с семьёй Худадовых. Жен­щина была невысокого роста, милая, несколько застенчивая. И только пугала неожиданными за­явлениями:

-   Ах, скажу вам, Иосиф Сталин, конечно, ум­ный!-Но чем он думает, своей грузинской задни­цей, когда приказывает расстреливать друзей?

И всё в таком духе.

Помолчав, добавляла ошарашенным спутни­кам:

-   Я ему сказала: «Иосиф, где твоя совесть? Зачем ты льёшь кровь невинных людей?» Что вы думаете? Так он мне ответил: «Пожалуйста, мама, не лезьте не в свои дела! Государством править — это не лаваш готовить!»

...В Тбилиси они расстались, и мать Сталина пригласила Худадовых в гости.

Как-то я спросил:

-   Николай Александрович, кто вы по нацио­нальности?

-   Мой дед был турок, другой — грек, мама русская, отец армянин, а я, понятно, русский! — и весело расхохотался.

Впрочем, из мемуарной серии расскажу сле­дующую историю.

Худадов был человеком удивительным: он вызывал симпатию у всех, с кем сводила его жизнь. В том числе, и у женщин, которые в годы его свежести часто в него влюбляясь, а Николай Александрович промахом не был, не терялся на ринге и в любви. Вот ещё история из «Устных ме­муаров». Худадов рассказывал:

Году в сорок шестом я познакомился с од­ной очаровашкой. Звали её Соней. В первый же день мы подвели итоги нашей дружбы, благо се­стры моей не было дома. Очаровашка, о которой я, кроме имени, почти ничего не знал, прощаясь, сказала: «Коля, приходи ко мне домой завтра. Будут ещё две подруги со своими парнями, по­ужинаем!»

Оказалось, что подруга живёт недалеко от ста­диона «Юных пионеров», в известном «узорча­том» доме. Вечером следующего дня я прибыл по адресу. Квартира оказалась просторной, хорошо обставленной. Нас было три пары, немецкая ради­ола «Браун», гора заграничных пластинок, прият­ная танцевальная музыка. На столе — полная ро­скошь: осетрина, черная икра, семга малосольная, соленые грузди, хорошая выпивка. Всё это было удивительным, поскольку карточки ещё не отмени­ли. Работали «коммерческие» магазины, но цены там были заоблачными, мало кому доступными.

Сели за стол. Я пришёл в военной гимнастер­ке — обычная одежда той послевоенной поры. Справа от меня — моя Соня, слева — один из «парней» в хорошем штатском костюме, само очарование. Он любезно подложил мне на та­релку икры, налил водки. Не забывал ухаживать и за своей подругой.

На мой вопрос ответил, что воевал, был лёт­чиком и что зовут его Вася. Когда прощались, написал номер своего телефона, попросил: «Звоните, фронтовикам всегда есть о чём пого­ворить!» — обнял меня, и вместе со своей под­ругой ушёл.

Я сказал Соне:

-   До чего приятный человек! Такой обходи­тельный...

Соня согласно кивнула головой:

-   Вася Сталин? Отличный парень, это он продукты привёз... Говорят, на фронте был от­чаянным, страху не знал. Но ты ему не звони, его папа не любит Васиных друзей. Коля, я тебя хочу видеть живым и на свободе!

И Николай Александрович закончил свой рассказ:

-   Я последовал её полезному совету. Может, поэтому дожил почти до ста лет? — и весело расхохотался.

Господи, каким умницей, полным обаяния был Худадов! Не случайно в вышедшем за год до смерти Николая Александровича издании «Книга­ми голова полна» я рассказал одну из историй, ко­торую услыхал от него: как в начале пятидесятых годов Василий Романов в пивной едва не подрал­ся с Георгием Джерояном. Ещё бы! Тема спора была животрепещущей: «Кто сильней — Коля Ко­ролев или американский негр Джо Луис?».

Худадов разнял бойцов, и они продолжили праздник жизни — пиво было хорошим, а вобла свежей.

И последняя история из сотен других. Про женщин мы говорили много. Но однажды он рас­сказал про любовь.

Мы сидели на кухне Худадовых, пили немец­кое «Гролиш», заедали малосольной семгой. Нашу компанию разделила супруга хозяина — Галина Семёновна.Обстановка располагала к воспоминаниям.

Николай Александрович рассказывал:

-- Любовь с первого взгляда? Бывает! Когда я был молодым и лёгким на ногу, однажды по­бывал по делам на стадионе «Динамо». Сбегая в метро по ступенькам эскалатора, вдруг увидал очаровашку в цветастом платье, поднимающу­юся вверх. Я остолбенело глянул на неё, вид у меня, думаю, был самым дурацким. Очаро- вашка расхохоталась и показала мне язык. По­следнее я воспринял как намек. Что делать? По­несся вниз сломя голову, потом бегом поднялся наверх, — лестница на «Динамо» длиннющая! Сердце бешено колотилось. Выскочил из вести­бюля. Увидал: очаровашка в цветастом платье садится в автобус. Я ринулся за автобусом. Он набирал скорость, я нёсся изо всех сил. Люди в окно глядели на меня и подбадривали: «Не от­ставай!»

Помогла моя ОФП. На следующей останов­ке я ввалился в автобус, задыхаясь, подскочил к очаровашке и поцеловал её в губы. Народ ве­селился и аплодировал. Потом мы вместе выш­ли на улицу и прямиком отправились домой ко мне. Я уже жил в писательском доме на улице Черняховского. С той давней поры мы вместе! Выпьем за Галю, за страстную любовь с первого взгляда!

Галина Семёновна едва не прослезилась от умиления:

- Колечка, как жаль, молодости не вернёшь! Ты умеешь и очаровать, и любить. Наверное, бокс помогает?

...Гляжу из своей квартиры в окно и вижу дом 4/6, в котором жил мой замечательный на­ставник и друг. Светлым человеком был Николай Александрович! 

МОЁ ИЗОБРЕТЕНИЕ — ДИНАМОМЕТР

Летом одному из наиболее известных специалистов в области спортивной психологии и бокса Николаю Александровичу Худадову исполнилось 95 (!) лет.

В прожитую им жизнь вместилось столько событий, что вполне хватило бы и на десятерых.

О минувшем времени Худадову напоминает солидный архив фотографий, хранящийся в его квартире. Николай Александрович иногда достаёт старые, пожелтевшие от времени снимки, чтобы вспомнить о былом.

О судьбе своего «детища» рассказывает ав­тор:

— Эти снимки были сделаны в середине 60-х годов прошлого века. Я тогда работал на ка­федре бокса ГЦОПИФКа. Мною был изобретён и сконструирован прибор для измерения силы удара боксёра — динамометр. Изготавливал из того что было под рукой, поэтому внешне прибор выглядел, прямо скажем, неказисто. Зато он ра­ботал исправно и вполне соответствовал своему назначению.

Узнав о моём изобретении, боксёры нашего института выстраивались в длинную очередь, чтобы измерить силу своего удара. Даже прихо­дили спортсмены из других вузов.

Казалось, результат налицо и прибор можно запускать в промышленное производство. Но не тут-то было. Приходили и смотрели динамометр представители из боксёрских федераций разно­го уровня и говорили: «Прибор, конечно, работа­ет, но внешний вид... какие-то там у вас дере­вяшки... Одним словом интереса не проявили.

Ну, а я продолжил свою работу на научном поприще. Желания и сил заниматься научной де­ятельностью у меня всегда было предостаточно.

   

Этому снимку 81 год. Сделан он в московском железнодорожном клу­бе Октябрьской революции. Сеанс одновременной игры по шахматам на одиннадцати досках даёт гроссмей­стер Берлинский. На третьей доске четырнадцатилетний Коля Худадов, а на первой доске обдумывает ответ­ный ход будущий известный компози­тор Николай Пейко.

— На этом турнире, мне един­ственному из всех участников, сопут­ствовала удача — удалось сыграть с гроссмейстером вничью, — вспо­минает Николай Александрович. —

Игре в шахматы я научился само­стоятельно. Старался участвовать во всех турнирах, которые проводились в клубе и школе, в которой я учился. Из-за за­тянувшихся партий, бывало, домой возвращал­ся, когда уже наступала ночь. Не обходилось без уличных потасовок, поскольку наш переулок счи­тался хулиганским.

Однажды, увидев очередной синяк под моим глазом, отец сказал: «Коля, шахматы — плохая для тебя защита, займись-ка лучше боксом».

Так я и поступил, отправившись в клуб «Со­кольники». Потом тренировался на «Спартаке» у знаменитого тренера Вячеслава Васильевича Самойлова. Был финалистом и победителем первенств среди московских вузов. Имел креп­кий первый разряд и кто знает, как сложилась бы моя судьба, если бы не занятия боксом.

За свою, скажем так, не короткую жизнь, мне удалось чего-то достичь стоящего, не­мало поездить по свету, подружиться со мно­гими интересными и знаменитыми людьми. Бокс дал мне многое. Ну а в шахматы играю иногда ради удовольствия. Мудрая, прекрас­ная игра!


НАУЧНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

— В то время я работал стар­шим научным сотрудником во ВНИИФКе, — рассказывает Худа­дов, — моя тренерская деятель­ность — это научный эксперимент, который проводился в секции бок­са. Нужно было определить, какое воздействие оказывает спорт на здоровье занимающихся. Из числа школьников я набрал группу и при­ступил к занятиям, которые про­должались около трёх лет. Ребята с удовольствием тренировались, с успехом выступали на городских соревнованиях.

В итоге у моих подопечных по сравнению с теми, кто не трениро­вался, оказались заметно лучше показатели по общему состоянию здоровья, силе и скорости удара, выносливости, быстроте реакции и т.д.




Назад в раздел